Мы считаем важным выразить свое отношение к ситуации, которая развернулась вокруг Николая Дедка (Миколы) после его освобождения, поскольку наш коллектив поддерживал Миколу в общей сложности 10 лет, а также мы делили с ним одно движение и борьбу против диктатуры в Беларуси.

Микола — активист с многолетним стажем, который дважды отбывал наказание в тюрьме за свою анархистскую деятельность. В 2017-2018 годах Микола завязал отношения с 16-летней девушкой, которые развились из товарищеских в дружеские, а позднее в романтические. На тот момент ему было 29 лет. Эти отношения завершились через несколько месяцев.

Недавно стало известно, что примерно с 2023 года его бывшая партнерка начала писать в своем канале в Телеграме о том, что те отношения она оценивает как абьюзивные и насильственные для себя. Сначала эти посты были без указания имени партнера, но уже в 2025 году стало понятно, что она пишет о Миколе. Микола на тот момент отбывал свой второй срок и был освобожден 11 сентября 2025 года и вывезен в Литву.

Движение было обеспокоено обвинениями, но также понимало, что Микола, проведя несколько лет в изоляции, испытав на себе пытки и давление, будучи внезапно вывезенным из страны, не находится в стабильном психологическом состоянии, чтобы адекватно рефлексировать обвинения. Было принято решение создать временный коллектив трансформативного правосудия, который около двух месяцев пытался коммуницировать с Миколой и его бывшей партнеркой о возможных следующих шагах. Вы можете прочитать полный отчет о действиях коллектива по ссылке https://pramen.io/ru/2025/12/otchyot-rabochej-gruppy-po-transformativnomu-protsessu-po-kejsu-mikoly-dedka/

Коллектив АЧК знал об этой инициативе и поддерживал её. Мы, как и другие коллективы в движении, решили не делать никаких публичных заявлений, ожидая результатов работы трансформативного коллектива. Но со своей стороны мы по закрытым каналам проинформировали другие антирепрессивные группы, с которыми мы взаимодействуем, об обвинениях и принимаемых мерах.

К сожалению, Микола вышел из процесса, когда понял, что движение выступает с критикой его действий. Нашему коллективу он сообщил, что считает такое поведение предательством, а также подыгрыванием либеральной феминистской повестке.

Дело также осложнялось тем, что Микола разным людям давал разную информацию и оценки своих действий. Комментируя эту историю в своем публичном посте, он признал свою ответственность за нанесенный вред, и что ему жаль, что его действия причинили боль партнерке. При этом в личных беседах с товарищами он отрицал правдивость претензий либо признавал некоторые факты, но не считал их последствия серьезными.

Так или иначе, мы насчитали около 13 разных ситуаций нанесения вреда, которые описывала его партнерка, из которых Микола подтвердил пять — в том смысле, что такие события имели место. Если бы он был готов отрефлексировать хотя бы эти случаи, это уже было бы большим прогрессом в изменении его поведения и взглядов, но этого не произошло.

Более того, после выхода из процесса Микола повторно опубликовал свою старую книгу с критикой интерсекциональности, в которой содержится критика того, что современный феминизм продвигает культ жертвы, коллективную вину мужчин и безусловного доверия потрадавшим от насилия. Это позволяет предположить, что нежелание Миколы рефлексировать свои действия также коренится в идеологическом неприятии феминизма.

Мы видим, что Микола не понимает и не принимает дисбаланс власти в отношениях взрослого мужчины и подростка, из-за которых их нельзя просто считать «взаимнотоксичными». Именно в непонимании того, как работает динамика власти в интимных отношениях, кроется опасность, что эти действия могут повториться.

За 10 лет, пока Микола находился в тюрьме, движение действительно сильно шагнуло вперед относительно анализа власти, способов регуляции внутри движения, рефлексии над культурой отмены и трансформации. Нельзя считать, что мы с Миколой стоим на одном уровне политического анализа. Мы также понимаем, что Микола сильно травмирован пенитенциарной системой и любые упоминания слова «правосудие» у него связаны только с карательными органами.

Мы не считаем, что все в движении кроме Миколы кристально правильно ведут себя в товарищеских и романтических отношениях. Все совершают ошибки, все могут причинять вред, все могут рассчитывать на поддержку и просить о безопасном пространстве. Но это не значит, что можно отказываться от диалога, отвергать любую критику и закрываться от попыток поговорить о сложных темах и признать какие-то проблемные моменты и посильно компенсировать нанесенный вред.

Не окей говорить, что кто-то врет, говоря, что ему/ей было больно в вашем взаимодействии. Не окей считать, что анархисты борются только с государственной властью, а все другие властные динамики отметаются как неважные.

Стоит также сказать, что само обсуждение этого кейса не было простым для движения и для нашего коллектива. Микола для многих из нас ценный товарищ, который достойно проявлял себя во многих других ситуациях.

Мы в коллективе достигли консенсуса в том, что считаем отношения взрослого мужчины и девушки-подростка проблематичными, а их последствия, описанные партнеркой (и частично подтвержденные Миколой), очень опасными, особенно если не будут глубоко отрефлексированы.

Нам не удалось достигнуть консенсуса в вопросе нашего дальнейшего взаимодействия с Миколой. Большая часть группы выступила за прерывание взаимодействия до тех пор, пока не будет в каком-то виде возобновлен трансформативный процесс с Миколой. Один человек посчитал, что это слишком сильная мера и сродни отмене, и будет достаточно только публичного осуждения действий Миколы и уведомления женщин о том, что за ним тянется история насильственного поведения/нанесения вреда в отношениях, за которую он не берёт ответственность.

Поскольку большинство участни:ц группы было против взаимодействия с Миколой, мы приняли решение прервать взаимодействие мажоритарным голосованием. Решение сменить консенсус на голосование в этом случае было одобрено всеми в коллективе.

На данный момент мы решили не продавать в нашем дистро книги Миколы, не делать с ним медиа-коллабораций, не брать комментарии относительно тюремного опыта для нашего сайта и соцсетей.

Важно отметить, что мы выполнили перед Миколой все обязательства в плане его поддержки как заключённого: ему переданы все донаты, которые отправляли на его имя в полном объеме, а также выделена сумма подъемных от АЧК. Книги, которые хранились у нас на складе, мы также передали ему безвозмездно.

Мы остаемся открыты к дальнейшему сотрудничеству при изменении позиции Миколы и его готовности вступить в трансформативный процесс.

В сентябре Алексеею Головко добавили полгода по ст. 411 (неповиновение администрации ИК) к его сроку в 6 лет. Информация об этом появилась только в октябре. В октябре по той же ст. 411 Александру Козлянко увеличили срок на 1,5 года, Павлу Шпетному — на 2 года, Евгению Рубашке — на 1 год.

В октябре стало известно, что Игорь Олиневич находится в ШИЗО ИК-20. В августе у него закончился срок тюремного режима и его отправили этапом в колонию, но два месяца не было известно в какую. Утаивание информации о месте нахождения политзаключённых — одна из форм давления на них и их близких. После двух месяцев в ШИЗО Игорь был переведён в ПКТ. Позднее стало известно, что по прибытии в колонию Игорь месяц держал голодовку.

В ноябре появилась информация, что Сергей Романов попал в больницу и был прооперирован. Операция была плановой и прошла без осложнений. Диагноз Сергея нам неизвестен.

22 ноября была «помилована» и депортирована в Украину осуждённая на 13 лет за «терроризм» Мария Мисюк — участница группы «Чёрные соловьи». На момент ареста ей было 16 лет. В декабре стало известно, что другие участники группы получили огромные сроки: Трофим Борисов и Сергей Жигалёв — 12 лет, Дмитрий Захорошко — 10,5 лет, Александра Рулинович — 10 лет и 3 месяца.

Известно, что в условиях изоляции книги часто становятся едва ли не единственным пристанищем, убежищем от реальности, собеседником и способом сохранить себя. Мы попросили анархистов Андрея Чепюка и Акихиро Гаевского-Ханада, которые провели за решеткой пять лет, поделиться рецензиями на прочитанные в неволе книги.

Рекомендации Андрея Чепюка

1. Книга, повлиявшая на мировоззрение: Роберт Сапольски. «Кто мы такие»

До момента прочтения этой книги я уже был знаком с работами Сапольского и, конечно, не мог упустить возможность прочитать ещё одну его книгу. Она отвечала на многие мои вопросы, накопившиеся после прочтения других трудов, — например, о природе эмпатии, альтруизма, а также агрессии, расизма и войн. Автор объясняет, как тестостерон усиливает доминирование, а окситоцин — доверие (но только к «своим»). Сапольский опровергает мифы: гены не диктуют судьбу, а свободная воля — иллюзия, но мы можем меняться через осознанность.

Особенно интересной оказалась вторая часть книги, посвящённая юстиции: почему наказания не работают и что можно использовать вместо них. Современные системы правосудия основаны на идее, что люди «выбирают» зло, но биология говорит об обратном. Наказания усиливают рецидив, потому что стресс от тюрьмы повреждает мозг (повышает кортизол, подавляет эмпатию), а не «исправляет» его.

2. Книга, которая помогла пережить заключение: Ошо. «Свобода, храбрость быть собой»

Эту книгу я прочитал ещё в 2020 году, находясь в тюрьме города Жодино. Она произвела на меня сильное впечатление и открыла иной взгляд на заключение и понятие свободы. Это очень помогло в будущем — переживать и осознавать различные тяготы и лишения.

3. Книга, которая вспоминается в контексте выхода на волю: Ж.-М. Генассия. «Клуб неисправимых оптимистов»

На эту книгу я наткнулся незадолго до окончания своего срока. В ней очень красиво описана трудная жизнь в политической эмиграции, а также ярко передана атмосфера и характеры героев. Книга довольно объёмная, но читается на одном дыхании — удерживает внимание до самого конца благодаря увлекательному сюжету.

Сейчас, находясь далеко от дома, я воспринимаю историю вынужденного выезда из страны и начало новой жизни совсем иначе.

Рекомендации Акихиро Гаевского-Ханада

Выбрать лучшие книг за 5 лет заключения не так просто, тем более, что чтение было одним из редких способ разнообразить схожие тюремные дни. Если исходить из того, к чему я возвращался по несколько раз, то таких авторов было много. Это Камю, Ницше, Достоевский, Кафка, Сартр, Фромм, Довлатов, Гарсия Маркес, Харпер Ли, Даниэль Канеман и Стивен Хокинг. Но более подробно остановлюсь на книгах, которые мне кажутся важными в первую очередь для беларусского контекста.

1. Милан Кундера. «Неведение»

Судьба чехов, описываемая Кундерой, перекликается с историей беларусов: «Пражская весна» полная надежд, последовавшие репрессии и долга эмиграция. В «Неведении» Кундера разбирает классический в литературе сюжет Возвращения Одиссея, и задается вопросом: а был ли герой счастлив после 20 лет скитаний, попав домой? В чешской реальности эмигрировавшие после 1968 года возвращаются в страну спустя 20 лет. Роман исследует темы памяти и идентичности, поиска дома, которые очень актуальны и для нас.

2. Филип Зимбардо. «Эффект Люцифера»

Важная книга для тех, кто размышляет на тему того, как обществу быть с тюремщиками, исполнителями репрессий и системой наказаний в целом. Автор анализирует свой нашумевший «Стенфордский тюремный эксперимент», а также разбирательства о пытках в американской тюрьме Абу-Грейб в Ираке, по которым наказание получили лишь единицы на местах, но не те, кто санкционировал «расширенные методы допроса». Зимбардо подкрепляет размышления многочисленными исследованиями о поведении и психологии человека. Главный вывод — ситуация имеет значение. Ужасные преступления, пытки, равнодушие и ненависть — это не проявления отдельных садистов, «не таких» или «других», а результат влияния обстоятельств на самых обычных, таких, как все мы, людей. Как писал Солженицын: «Линия, разделяющая добро и зло, проходит… через каждое человеческое сердце — и через все человеческие сердца».

3. Бернхард Шлинк. «Чтец»

Следующие две книги я смог прочесть благодаря Эдуарду Пальчису, за что ему большое спасибо. Предварительно про «Чтеца» мне сказали только, что ее обязательно стоит достать, без каких-либо деталей. И действительно, о нем сложно сказать так, чтобы впечатления не исказились из-за банальных комментариев. Книга небольшого размера, и, читая счастливую первую половину, ты предвкушаешь грядущую катастрофу. И даже с таким ожиданием, «Чтец» умеет потрясти и надолго остаться в памяти, заставляя размышлять о вине, прощении и рефлексии над темными страницами истории.

4. Патрик Радден Киф. «Ничего не говори. Северная Ирландия: Смута, закулисье, «голоса из могил»

«О земля паролей, рукопожатий, подмигиваний и кивков…»
Шеймас Хини

Пример прекрасной журналистской работы, сочетание детективного жанра и исторического исследования. Киф пишет об эпохе «Смуты» в Северной Ирландии: периоде самой активной борьбы ИРА с юнионистскими силами и спецслужбами Великобритании. Это не героический эпос про борцов за независимость, а тяжелая, неоднозначная история, череда сложных решений, стойкости и предательств, обоюдной жестокости и незаживших ран. Сейчас, когда Шинн Фейн пришли к власти, стоит понять, что этому предшествовало. Особенно любопытно, как складывалась судьба участников событий после перемирия. Кто-то адаптировался к политической борьбе и отрицает своё партизанское прошлое, кто-то после 25 лет оказался многолетним агентом спецслужб, причастным к многочисленным убийствам внутри организации, а для многих осталась лишь тяжелая травма и непонимание своей роли.

А еще недавно вышел сериал по данной книге, говорят, что тоже хорош.

5. Бенедикт Андерсон. «Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма»

Классика социальных наук и пример остроумного стиля с глубоким знанием. Суть конструктивистского исследования Андерсона легко понять по ее названию: нации являются социальным конструктом, удачно сочетающим память об «общем» прошлом и забвение некоторых страниц истории. Бюрократическое «паломничество» в империях, печатный капитализм, политические карты, музеи и переписи — все это сыграло свою роль в повсеместном распространении национализмов. Люди, не знающие друг друга, обретают уходящее вглубь веков (так, по крайней мере, всегда утверждается) прошлое и цели, определяющие совместное будущее. Ценность работы в том, что сам ученый специализировался на Юго-Восточной Азии, поэтому автор избежал европоцентричности.

Моя любимая история из книги про Индонезию. Если посмотреть на карту, то ее восточная граница проходит прямой линией по 141-й долготе, разделяющей Новую Гвинею — типично постколониальная граница, каких много в той же Африке. В Мерауке среди болот Новой Гвинеи содержали интернированных индонезийских националистов, т.к. там проживали лишь туземные племена, далекие от индонезийских идей. Но из-за содержания мучеников Мерауке стал важным местом в пантеоне националистов, и они стали бороться за Индонезию «от Сабанга (северо-запад) до Мерауке». Хотя вплоть до 1960-х никто из этих индонезийцев там никогда и не бывал. Но колониальная карта, на которой Индонезия включала эти территории отпечаталась не только на бумаге, но и в умах людей.

Отличает Андерсона от многих исследователей и то, что он не переходит от констатации факта воображаемости наций (в принципе любое человеческое сообщество является воображаемым) к тому, чтобы прийти к выводу об их исключительном вреде. По мнению ученого, критическая составляющая, чувство стыда необходимы, но он признает и позитивное утопическое составляющее, способное мобилизовать людей к совместной активной деятельности. Думаю, что многие анархисты нашего региона также ощутили всю сложность этой проблемы в последние годы.